Но система упорно и уверенно исправляла эти ошибки судьбы. Словно прошел через минное поле – все, вырвался, выжил, – но на краю стоят комендант со следователем и багром, чтобы самим не подорваться, заталкивают тебя обратно на мины – давай, парень, звездуй, это твой долг. Тебе нельзя жить. Не имеешь права. Служи. И по возможности подыхай.

Этот капитан в окошке – какая ему разница, поставил печать и забыл.

Все, я уже на войне.

Нет, изловил дезертира.

Коменданту какая разница – восемнадцатилетний сопляк. Не косит, не просится ближе к дому, едет обратно. Армии сильно поплохеет из-за моих десяти дней? Ведь мог же не сажать.

Нет. Посадил. Прикрыл задницу.

Следак этот. Клепа. Восстановил справедливость. Соблюл закон.

Покарал преступника. Укатал пацана в кутузку.

Теперь еще и три года дисбата. А потом еще и свой год дослуживать – срок отсидки в срок службы не входит. Итого четыре.

Главное – за что? За десяток лишних дней жизни?

Следователь снова залез в портфель, протянул пустой лист:

– На, пиши…

– Что?

– Явку с повинной.

– Я не являлся с повинной. Я не лыжник. Отпустите меня, товарищ капитан? И я уеду. Сегодня же…

– Пиши, пиши. Так всем лучше будет. И тебе тоже. Пиши… Я, Бабченко

Аркадий Аркадьевич, 1977 года рождения, старший сержант, от службы в армии не уклоняюсь и готов продолжить службу в любой точке России…

/в любой/ точке России.

Фразу про “любую точку” Клепа повторил дважды, сделав интонационное ударение на слове “любой”.

Я написал все, что он хотел. Поставил подпись, дату. Протянул ему листок.

Все, чем ты можешь теперь оперировать, – это лишь слова, обещания.

Следователь рассматривается уже не как капитан с мизерной зарплатой, а как властелин судеб.

Он аккуратно убрал листок в свой портфель.

Мне как-то все стало безразлично. Навалились отупение, равнодушие к собственной жизни. Устал я выкарабкиваться из дерьма. Тюрьма так тюрьма. Хрен с вами. Сажайте. Камчатка так Камчатка – хрен с вами, везите. Дембель так дембель – хрен с вами, увольняйте. Губа так губа.